Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— Что, Саша, голова болит? — спрашивают товарищи.

— Ох, как болит! Она, цыганка, испортила меня. Я не встану уж.

— Полно! Что ты! Простая лихорадка…

— Нет, я умру… Тут огонь…

Больной силился расстегнуть ворот рубашки… На голой, покрывшейся красными пятнами груди, блеснул маленький образок-складни…

— Какой он горячий, образок… Тут ее волосы… Ах, Лариса… милая… не видать уж мне тебя…

— Перестань, Саша… Сейчас доктор придет…

Больной прижал образок к пересохшим губам… Две слезы выкатились из-под отяжелевших ресниц и скатились с горячего лица на ковер.

— Когда я умру, положите со мной ее волосы… а образок отвезите ей, и мои волосы к ней отвезите… она просила…

— Ах, Саша, Саша!

— Мариула… это она, проклятая… Помни Мариулу кагульскую… мертвые глаза хлопают, белки страшные… Мертвым языком она прокляла меня… Ох, душно… горит… дайте воды… льду… бросьте меня на лед… утопите в проруби…

Из-за приподнятого полога палатки показалось круглое веселое лоснящееся лицо.

— А! Доктор!

Доктор шариком вкатился в палатку.

— Что, батенька, лихорадочку стяпали, молдаваночку? А? Стяпали-таки? — улыбаясь и потирая круглые, пухлые руки, тараторил кругленький, словно на вате, доктор. — Лихорадушки-трясунюшки, в жар метанюшки… а?

— Нет, доктор, хуже…

— Те-те-те… уж и хуже… Пустячки, батенька… А покажьте язычок.

Больной с трудом открыл пересохший рот с запекшимися и растрескавшимися губами и показал кончик языка.

— Те-те-те… беленькой-желтенькой-сухенькой… Ну, и глазки не веселенькие… Так, так… лихорадушку, батенька, стяпали… А мы ей, шельме, хинушки-матушки, да бузинового чайку, да ликворцу эдакого какого-нибудь, да господина Кастора Проносихина, да еще там тово-сево сладенького, ну и ее, шельму, как рукой снимет.

Смеясь и каламбуря, доктор, однако, зорко всматривался в его горящее лицо, в мутные глаза, в багровые пятна на груди.

— Ишь ты, шельма… Нет, батенька, мы ее в шею… Вот придут солдатики с носилочками, да понесут вас, дружка милаго, в лазаретный фургончик, там помягче, подушевнее будет…

— И я не умру, доктор?

— Ай-ай-ай! Уж и умру… Пустяки, батенька… Еще на свадьбе попируем…

— Ох, горит там… Лариса… милая… Матушка…

— То-то, Лариса… Занозила, знать… Ну, с Богом…

И доктор выюркнул из палатки. За ним вышел его черномазый товарищ с серыми глазами.

— Ну что, доктор, он опасен?

— Ничего, пустяки… Только вы, батенька, подальше от него: у него, шельмовство, гнилая горячечна… прилипчивая, сука, у! Прилипчивая!

— Так нет надежды?

— Пустяки! Как нет? Денька два поваляется…

— И встанет?

— Ну уж встать где же!

— Как! Отчего же так долго?

— Да оно, батенька, не долго… Может, и сегодня Богу душу отдаст…

Черномазый сержант отскочил в ужасе…

— Что вы!

— Ничего… все пустяки… Тут отвертеться нельзя, вся кровь заражена… Завтра же похороним… Все же лучше умереть тихо, на постельке, а не под ножом у нашего старшего мясника, где-нибудь на перевязочном пункте… Там умирать неспокойно… А у нас… Ведь, подумайте, батенька, какое блаженство умереть на чистенькой подушечке с руками и ногами целехонькими, без крику, без гаму… Малина, а не смерть! Прощайте! Сейчас придут носильщики… А вы руки-то себе уксусцем помойте, да и вообще, одним словом, подальше от этой шельмы молдаванки…

И доктор исчез за палаткой. А больной, лежа на своем жестком ковре, бессмысленно глядит на синеющее из-за полога яркое небо, которое обещает и сегодня быть таким же знойным, каким было вчера… Вход в палатку обращен на север, туда, далеко-далеко, к родному краю… Там не так жарко, не так душно… никогда душа не горела там таким адским огнем…

Ох, тяжко… Седая голова качается… нет, это голова старой матери грезится наяву, а не страшная отрубленная голова цыганки… Кротко смотрят материнские глаза, так кротко, что, глядя в них, плакать хочется…

Из-за полога показывается недоумевающая морда собачонки и махающий в воздухе, косматый, весь в репейниках хвост…

— А! Это ты, Малаша…

Малаша вбегает в палатку и радостно, но с прежним недоумением в умных глазах вертится около больного, стараясь лизнуть его руки, лицо.

И та страшная цыганка кагульская хотела лизнуть… Какой язык… какие белки!..

Входят носильщики… Что это у них на руках? Что-то черное… Смоляные рукавицы…

Вместе с ковриком его поднимают с земли и кладут на носилки…

«Так носят убитых… Разве я убит?» — думается смутно.

Несут… голова кружится… небо голубое-голубое, а словно оно опрокинулось… вертится… тополи куда-то бегут. Птица какая-то низко-низко проносится в воздухе и заглядывает в глаза… Чего ей нужно?..

«Заной, заной, сердечушко — эх, ретивенькое!»

«Что это, поют? Нет, это кто-то плачет… О ком?»

Прошел и этот знойный день. Ранним утром, у берега, на пригорке, рыжий с красными бровями солдат и мешковатый хохол копают могилу. Глубоко уж выкопали, так глубоко, что рыжей головы копальщика уже не видать оттуда. Из ямы вылетают только комья желтой сырой земли. Тут же и собачонка, которая любопытствует заглянуть в яму…

— В холодке будет лежать молодой сержант, — говорит рыжий солдат, отирая пот со лба. — Знатно тут будет спать ему…

Мешковатый хохол молчит. Не хотелось бы ему спать в этом холодке… Дома лучше…

— Ну, будет, ладно… Подай руку, хохли, а то сам-то я не выкарабкаюсь.

Хохол молча подает руку и вытаскивает товарища из могилы. Собака радостно ластится к нему: она боялась, что рыжего зароют там. Нет, не его зароют…

А вон и его несут, того, которого зароют… Отец Сила с крестом впереди, многих он проводил с этим крестом… А он, не он уж: это что-то завернутое в белый холст — ни лица не видать, ни рук, ни ног — просто белый мешок, несомый на носилках привычными руками в смоляных рукавицах… Э! Мало ли их переношено!..

Ставят носилки у самой могилы… Батюшка что-то читает… «Земля еси и в землю отыдеши»…

А небо такое голубое, такое высокое… «Земля еси»… Белый мешок с «землею» опускают в яму и засыпают тоже «землею»… «Земля еси»… нет, хуже земли…

А собачонка все старается заглянуть в яму…

II. «ОНА, АНАФЕМСКАЯ, ЛЕТАЕТ»…

Холодное осеннее утро. Чуть брезжут на небе медленно потухающие звезды. В морозном воздухе далеко разносится какое-то, словно бы усталое, бряканье колокольчика. Привычное ухо отличает в этом бряканье голоса почтовых колокольцов.

Там, откуда несутся эти усталые позвякиванья, темно еще, ночные тени не сходят еще с земли. Да и везде кругом темень, ночные тени. Только вдоль одного воскрайка неба, к северу, тянется неровная линия каких-то зловещих огней: не то горят разложенные костры, не то полоса пожаров растянулась от одного края горизонта до другого — то ярко